Проза

Какое счастье, что первой моей женщиной оказалась моя любимая. Что через её, самое дорогое для меня тело я познавал все тайны близости. И, однажды познав восторг обладания любимой, никогда не разменивался на близость без чувств,обожания, альтруизма.

Ведь любимая - это не просто женщина, которую ты возжелал. Она, самая вожделенная и желанная, одновременно и та, единственная, ради которой ты забываешь о себе, стремясь лишь к одному - доставить ей все доступные нашей плоти восторг, наслаждение и счастье.

Наверное, мне помогали моя известная физическая холодность и способность сдерживаться.От меня, в молодые годы повёрнутого на сексе будет странно услышать, что все мои чисто физиологические ощущения близости были довольно бедны и примитивны. И то несравненное удовольствие, что я получал в постели, было опосредованно удовлетворением моей любимой. Только через неё, через её улёты и восторги, через её отношение к сексу, как к богослужению, чистейшему и искупительному, приобщался к таинству слияния двоих в единое целое и я.

И чем дольше я мог удержать мою любимую на плато, выше которого одно только небо, тем большее удовольствие я получал. И с этой непередаваемой радостью возможности доставлять любимой счастье мог сравниться только восторг от созерцания красоты пылающей страстью несравненной женщины, умевшей отдаваться полностью и без остатка. Зрелище это настолько прекрасно, что я всегда избегал близости под покровом темноты, одежд или простыней. Для меня это означало возведение стены между моим взором и самым восхитительным и незабываемым из доступных ему зрелищ.

Наверняка, есть своя прелесть в ласках обученной доставлять удовольствие мужчине женщины. Но я всегда больше любил делать подарки, чем получать их. И для меня всегда важнее было любить, чем быть любимым. Странно и даже глупо, но давая, я всегда получал назад вдвойне. И к сексу это относится в первейшей и высочайшей степени.

И и давать, и дарить хочется только любимым. На случайных это желание не распространяется. А близость без дарения мне никогда не была интересна. И какое счастье, что моей первой женщиной стала та, которой я хотел подарить весь мир, и себя впридачу.

Я всегда стремился к независимости. К свободе от общества, традиций, привычек, ритуалов и обязательств. И надо признать, что во многом я преуспел: ныне я веду жизнь вполне частного человека, независимого как от отдельных персон, так и от всяческих их объединений а также общественных и государственных институций. Если добавить к этому обретённую независимость от родины, профессии, статуса и, наконец, от алкоголя и табака, то я мог бы небезосновательно претендовать на звание свободного человека. Но это обманчивая видимость: на деле я подвержен сильнейшей зависимости, противиться которой у меня нет ни сил, ни желания.

Имя этой зависимости - любовь. Любой любящий несвободен и зависим; моя же любовь такова, что в сравнении с ней наркомания предстаёт легко преодолимой привычкой. Моей зависимости от любимой уже полвека и я надеюсь, что она продлится до окончания моей жизни.

В любви никогда не бывает полного равенства и степень зависимости любящих друг от друга всегда разнится. И я, бесспорно, значительно более зависим от моей любимой, чем она от меня. Если для неё я только часть жизни, то для меня она всё - моя вера, оправдание моего существования, дело всей моей жизни. И это неравенство меня скорее радует, чем огорчает: сила мужской любви и должна, помоему,превосходить силу женской. А кто сильнее любит, тот и более зависим, несвободен и уязвим. Это дорогая плата за любовь, но моя любовь того стоит.

Я могу сменить страну, профессорскую кафедру на лопату, высокий статус на маргинальность. Могу отказаться от многого, казавшегося обязательным и неотъемлемым. Но я не свободен, ибо свобода - состояние, при котором тебя не страшит никакая утрата. А мне есть , что терять, есть та, без которой я не смогу прожить. И я благодарен судьбе за то, что она не обрекла меня на полную свободу и независимость.

У меня не было первой любви. Так уж получилось, что я сразу полюбил однажды и навсегда, любовью без названия и номера.

Я помню песенку моих школьных лет: «На то она и левая любовь, чтоб настала настоящую вторая». Эта строка навсегда врезалась в память, но вот когда я понял, что настоящее - уже произошло, я не помню: старею, да и времени с тех пор прошло почти полвека. Может, через неделю, но уж точно, не позднее, чем через месяц.

Хотя месяц - это слишком много для понимания очевидного: второй такой девочки я не встречу, просто потому, что второй такой - нет. Как не будет и второй такой девушки и женщины, и годы здесь ничего не изменят. Я понял это сразу. И не ошибся.

Может показаться, что я переписываю мою память и подгоняю её под действительность: ну как, спрашивается, можно понять такое в шестнадцать лет? Но если бы встретили её, то ничему бы не удивились. Скорее, удивились бы тем, кто этого не понял и позволил ей пройти мимо.

Я не позволил: я не знал, как сложится моя жизнь, но был уверен, что главное, самое ценное и незаменимое - эту девочку - я уже нашёл. И знал, что все неизбежные ошибки в моей жизни будут исправимы, кроме одной - потери её.

Ошибкам не было числа, но от последней, единственной способной пустить мою жизнь под откос, судьба меня уберегла. Я терял её и возвращал. Ничего нельзя было исправить, оставаясь прежним, но я выворачивался наизнанку; разбирал себя на части и собирал заново, по другому; начинал всё заново, с нуля. И исправлял казавшееся неисправимым.

Каждому известно, насколько легче построить новую жизнь, чем исправить старую. И я знал, как легко изобразить свой новый, улучшенный образ на девственно чистом листе бумаги. И как невероятно трудно вернуть женщину, знающую тебя, как облупленного, видевшего всё худшее, отвратительное, отталкивающее, постыдное в тебе. То, что никакой с•рательной резинкой со страниц памяти не сотрёшь.

Но мне не нужны были мои новые,отретушированные, портреты; не нужны были избавленные ото всего лишнего, исправленные и улучшенные рассказы о пережитом. Мне нужна была только она, не заблуждающаяся насчёт меня, но не потерявшая веру в меня и в то, что встречи, подобные нашей, встречи длиной в жизнь - это участь избранников судьбы.

И разделила бы со мной это чувство избранничества, охватившее меня при нашей первой встрече, до сих пор не покинувшее меня и дающее мне силы жить.

Женщина создана для того, чтобы её любили; мужчина - для того, чтобы любить. Женщина боится, что· её разлюбят; мужчина боится разлюбить. Ад для женщины - жизнь с мужчиной, её разлюбившим; для мужчины - жизнь с разлюбленной им женщиной.

Мне этого пережить не пришлось: я всю жизнь прожил с любимой женщиной. Были подъёмы и спуски, приливы и отливы, взлёты и падения, но любовь пережила все недуги и невзгоды. И это редкое счастье, выпадающее на долю мужчины.

Но для этого нужно встретить женщину, которую невозможно разлюбить. И не только встретить, но и понять, что твоя судьба в её руках. А это очень трудно, почти невозможно. Как это понял я, до сих пор остаётся для меня загадкой. Наверное, это своего рода дар, дар любви, которым судьба меня одарила.

Я нашёл женщину моей жизни и понял, что мне никогда и никто её не заменит. Другие женщины любили меня; это было лестно, приятно, удобно, но очень скоро становилось привычным и совершенно недостаточным для счастья. А счастье - это каждый день бороться за свою любовь, сходить с ума от страха потерять любимую и быть на седьмом небе, когда она рядом.

Любовь без страха её потерять недорого стоит: на всю жизнь её наверняка не хватит. И утрата страха потерять женщину - вернейший признак угасания любви. И начала новой жизни, спокойной, бесстрастной и бессмысленной. Мне, к счастью, не грозящей.

В это трудно поверить, но зависть не относится к числу моих многочисленных пороков. Хотя, казалось бы, кому, как не мне - жалкому неудачнику- следовало бы вполне оправданно и до сердечных спазм горько завидовать людям успешным, уважаемым, состоявшимся. Никого бы это не удивило, ибо муки зависти были бы сочтены вполне заслуженным мною наказанием за напрасно растраченную жизнь. Удивление вызывает обратное - полное отсутствие у меня желания поменяться с кем бы то ни было местами, сколь бы завидно они не выглядели бы в глазах каждого здравомыслящего человека. А потому независтливость, восхваляемая обычно как несомненное достоинство и образцовая добродетель, в моём случае выглядит скорее странностью, граничащей с патологией.

И это было бы в значительной мере справедливо, если бы не одно «но», заставляющее меня ценить внешне незавидное место, мною занимаемое, более любого другого, несравненно его превосходящего. Это «но» - моя любимая, женщина моей жизни. Это «но» - то, что я не променяю ни на что, ибо ничего ценнее для меня не было и не будет. Это «но» - единственное, что удерживает меня в этом мире, придавая ему смысл, гармонию и красоту.

Все мы - дети своего времени, а во времена моей молодости не было для мужчины награды ценнее, почётнее и желаннее, чем красивая женщина. Попятно, что и главным предметом зависти любого существа мужского пола являлась красавица, принадлежащая другому. Так кому же мог завидовать я, тот, кому волею не всегда справедливой в раздаче своих даров судьбы досталась женщина, воплощающая мечты каждого мужчины? Кому мог завидовать я, которого эта женщина полюбила вполне бескорыстно; полюбила меня, а не те блага и возможности, коими располагали иные претенденты на её внимание?

Времена изменились, а я - нет: до сих пор и навсегда женщина осталась для меня на вершине земной пирамиды; тем единственным, что способно вызвать зависть. И я, чудом награждённый несравненной женщиной, если и могу кому-то завидовать, то только себе, если такое возможно. А больше мне завидовать некому.

Мы влюбляемся не в реального человека, а в наше идеальное представление о нём. Как легко любить образ человека, а не его самого, во плоти и крови! Образ принадлежит нам и мы вольны делать с ним всё, что нам угодно: дорисовывать, ретушировать, приукрашивать, наделять всеми мыслимыми достоинствами и добродетелями. Его можно любить самозабвенно и ничем не рискуя: он никогда нас не разочарует, не огорчит, не предаст.

Классический пример любви к образу - эпистолярные романы, вызывающие всеобщее восхищение и умиление. Короткая встреча и переписка на всю оставшуюся жизнь. Ничем не омрачаемая любовь на расстоянии; любовь, боящаяся встреч, способных испортить, а то и разрушить идеальный образ любимого человека.

Но, и живя с человеком, можно любить не его - живого, несовершенного, грешного - а однажды сложившийся в нашем сознании его образ. Какое-то время реальный человек и наш идеал могут мирно сосуществовать; иногда обстоятельства складываются столь удачно, что можно годами видеть только отражение ближнего, а не его самого. Когда же это становится невозможным, мы вынуждены выбирать между вымыслом и действительностью; между образом, который мы полюбили и живым человеком, не укладывающимся в прокрустово ложе нашего представления о нём.

Это воистину тяжёлый и неизбежный для каждого любящего выбор. Большинство выбирает вымысел и, разочаровавшись в утраченном идеале, ищут новых очарований. И лишь немногие предпочитают иллюзиям и самообману действительность: живого человека, а не его образ.

Я принадлежу к числу этих немногих и по своему опыту знаю насколько велик соблазн видеть в любимой самые прекрасные воспоминания о ней, видеть навсегда запечатлённую в моей памяти длинноногую трогательную девочку, а не успешную, но вынужденную отдавать все силы работе зрелую женщину. Женщину, смертельно устающую и нуждающуюся в покое. И окружить её ненавязчивой заботой, сделаться почти невидимым и неслышным - это самое важное для меня, бережно хранящего образ этой девочки, но любящего не память, а живую женщину, придающую смысл моей жизни.

У меня никогда не было настоящих друзей. Приятелей - сколько угодно, а друзей - нет. Но у меня была и есть любимая, одна и на всю жизнь.

Мне кажется, что все мужчины делятся на дружащих и любящих: первые ставят на первое место дружбу, вторые - любовь. Для таких, как я, это несоизмеримые вещи: любовь для меня - всё, а в дружбу я просто-напросто не верю. Вечная любовь - реальность, а дружба - миф. Во всяком случае, дружба без любви: ведь все классические античные образцы дружбы суть разновидность всё той же любви. Лишь христианство разорвало единство любви и дружбы, превратив их едва ли не в противоположности. И я не видел ни одной дружбы, выдержавшей испытание большими деньгами; любовь же - сильнее денег.

Можно верить или, напротив, смеяться над мифом о двух половинках, превращаемых любовью в единое целое, но только слияние мужского и женского начал позволяет постичь гармонию нашего мира. Без любви этот мир остался бы для меня одномерным, и лишь моя любимая придала жизни объём и глубину, только через неё мною почувствованные и пережитые. Никакая дружба мне бы этого не открыла.

Даже любящая женщина нуждается в подруге; мужчине любимая заменяет друзей, делая их ненужными. Я не большой знаток человеческих душ, но мне кажется, что у мужчины способность любить неразрывно связана с индивидуализмом. Полюбить же однажды и навсегда способен лишь крайний индивидуалист, каковым я, несомненно, и являюсь.

Люди, подкованные в психологии, скажут, что в этом проявляется инстинкт собственника; я с ними соглашусь, ибо любимая стала неотделимой частью меня, моего собственного «я», а моё право собственности на себя вряд ли может быть поставлено под сомнение. Да, я собственник каждого дня, прожитого с моей любимой; собственник девочки и девушки, живущей только в моей памяти; собственник первого прикосновения, первого поцелуя, первой близости. Это принадлежит только мне, индивидуалисту и собственнику, посвятившему всю жизнь одной женщине.

Для меня любовь и дружба остались неразрывно связанными и воплощёнными в этой женщине, женщине без которой от меня бы осталась только безутешно несчастная половина.

Все окна в электричке были опущены и шум в вагоне предлагал пассажирам на выбор кричать или молчать. Мы не пыталось перекричать грохот железной дороги, тесно прижавшись друг к другу на жёсткой деревянной скамье. Все слова были оставлены на потом, а пока говорили наши глаза и ладони. Мы не виделись больше месяца и этого было достаточно для понимания, что время, проведённое врозь - всего лишь ненужная прореха в ткани нашей жизни.

Этот месяц я провёл с матерью в Светлогорске, в одном из сданных без боя, и благодаря этому сохранившемся в первозданном виде приморских городков Восточной Пруссии. Каждый вечер я сидел над спуском к пляжу, лицом к противоположному, шведскому берегу Балтики, считая дни до встречи с моей любимой. И, наконец, дождался.

Мы вышли в Зеленогорске, любимом нами курортном городке, сохранившем приметы финского прошлого. Правда, в одну из сохранившихся лютеранских церквей без спроса вселился кинотеатр, а в другую - и вовсе овощной склад, но нам, видевшим и не такое, это не мешало чувствовать себя, хотя бы отчасти, по ту сторону бывшей границы нашей страны.

Обнявшись, мы прошли через весь городок, к морю, и там, наконец, дали волю словам. Наверное, все влюблённые говорят одинаковые слова после долгой разлуки, но нам они казались особенными, необыкновенными, перворождёнными.

А потом наступило время заготовленного мною сюрприза: обеда в недавно открывшимся и казавшимся нам, неизбалованным, шикарным ресторане «Олень». На оленину, впрочем, моих скромных средств не хватило, но пообедали мы с удовольствием, запив красиво поданные блюда бутылкой сухого токайского.

Слегка захмелев, что только обострило наше ощущение счастья, мы, держась за руки, почти бежали по главной аллее городского парка. По-видимому, в нас было столько любви, что она рвалась наружу, заставляя с завистью оборачиваться на нас прохожих. Одна пожилая дама не удержалась и пожелала нам ценить эти моменты, столь недолговечные и быстропроходящие. «Это на всю оставшуюся жизнь, до самого конца!» - сказал я ей. В ответ она лишь печально улыбнулась: наверное, ей доводилось слышать такие слова, смытые напором потока времени.

С тех пор прошло почти пятьдесят лет, но сказанное мной оказалось сильнее времени: я и сейчас готов повторить слова, сказанные в день шестнадцатилетняя моей любимой. И, как и тогда, это будет правдой.

Второго такого шанса мне не представится никогда.

Маленькая, невесть откуда взявшаяся ранка на левой ноге воспалялась, гнqилась набухала. Жар, слабость и озноб изматывали, но ни тревоги, ни тем более страха не вызывали: случалось мне себя чувствовать и похуже. Лекарства, сон, немного терпения - и всё пройдёт, как всегда проходило до этого. И когда я, уснув накануне ранним вечером, не смог прорваться сквозь пелену беспамятства поздним утром следующего дня, страха тоже не было - было одно безразличие. И не будь страха моей жены, всё бы для меня закончилось в тот пасмурный февральский день.

Скорая приехала быстро, но к тому времени я уже вплотную приблизился к границе существования и небытия, и лишь через час усилий остановить моё перемещение из времени в вечность появилась надежда довести меня до приемного покоя ближайшей больницы живым. Жена дрожала, я глупо улыбался и ничего не понимал.

Как меня привезли в палату интенсивной терапии.напичканную до отказа гудящей, пищащей, мигающей медицинской аппаратурой; как меня меня подсоединяли к ней датчиками, шлангами и катетерами - я еще помню. Потом был недельный провал, проведённый в ином мире.

При этом моё тело подавало необходимые для признания меня дееспособным признаки жизни: я отвечал на контрольные вопросы - имя, персональный номер, диагноз; давал согласие на операцию и возможную ампутацию ноги, чувствовал присутствие жены и сына. Но сознание всё больше отрывалось от плоти и наполнялось восторгом любви, тепла и добра. И весь этот восторг, вся эта эманация неземной красоты, слияния душ и совершенства исходили из неё - моей любимой.

Это была она, но не земная, а небесная. Я не думал, что есть женщина, красивее моей любимой, и был прав - ведь я видел только земных женщин. А она, ждавшая меня на той стороне жизни, была неземной, до слёз прекрасной, воплощающей все мои мечты о ней. Она была текучей, меняющейся, вневременной: она была одновременно и девочкой, впервые встреченной мной; и девушкой, подарившей мне восторг телесной близости; и молодой матерью нашего сына и зрелой женщиной, продолжавшей меня восхищать.

Говорят, что в пограничном состоянии человек вспоминает всю свою жизнь. Это правда, именно всю свою жизнь я вспомнил и вновь пережил - жизнь с ней, единственную, достойную памяти; единственную; от меня неотделимую, что на этом свете, что на том.

И никого не было - только она и я. И я провёл с ней лучшую неделю моей жизни, неделю, способную стать вечностью, не вернись я назад - в жизнь.

Но я вернулся. Вернулся доживать жизнь ненужную ни мне, ни моим близким. И второго шанса покинуть эту жизнь столь красиво, оплакиваемым женой и сыном, не со страхом, но с восторгом любви судьба мне не даст. Такое даётся только раз, и я это счастье упустил.

Я могу потерять её. И, наверняка, уже потерял: только сострадание удерживает её от полного разрыва. Любая проведённая вместе минута нам в тягость; на близость, столь много значавшую для нас, я уже давно не способен; и вместо бывшей любви её наполняет разочарование, а меня - стыд.

Истинно сказано, что всё, имевшее начало, не в силах избежать конца. Надо только признать это и смириться. Я, кругом виноватый, смирился, и, наверное, мне это было проще, чем ей, которой не в чем себя упрекнуть. Не её вина, что за моими претензиями, поползновениями и амбициями ничего, кроме бездарности и пустой мечтательности не оказалось.

Она упрекает меня в гордыне, и, видимо, она права; да вот только за этой, истонченной бесконечными неудачами накидкой, скрываются лишь боль, разочарование и брезгливость к себе, не способному освободить её от тягчайших вериг, в которые я для неё стал.

Надеюсь, это продлится недолго: она заслуживает свободы, а я - ответственности за бездарно прожитую жизнь. Но, потеряв в жизни всё, что только было возможно, я сохраняю единственное, мою жизнь етравдывающую, единственно человеческое и достойное во мне - nамять о ней.

Наверное, так бывает во всех длительных отношениях: образ любимого человека всё больше делится на воспоминания и реальность. Жизнь идёт, часы тикают, и с каждым движением секундной стрелки капля реальности стекает в хранилище памяти, и вот уже наступает время, когда всё самое ценное, красивое и незаменимое - страсть, любовь, восхищение - оказывается там, в этой недоступной ни для кого, кроме её владельца, сокровищнице.

Всё, без чего нельзя прожить, в ней, неотъемлемой от меня. Всё, что остаётся снаружи, в действительности, терять мучительно больно, но не смертельно.

Трудно прожить без по-прежнему красивой, успешной и состоявшейся женщины, но пока со мной девочка в синем пальтишке, я устою, не сломаюсь, не растекусь грязной лужей. А эта девочка останется со мной навсегда, и сохранит её всё такой же доверчивой, порывистой и нежной самое надёжное в мире хранилище - моя память.

Я знал, что она будет самой красивой. Что она будет приводить в восторг мужчин и в уныние женщин. И что она будет рядом со мной, всю жизнь, до самого конца.

Я полюбил её однажды и навсегда задолго до нашей встречи. Однокашники, приятели, друзья и даже родная мать терялись и блекли в сравнении с ней, для меня уже ставшей несравненной. И мы с ней никогда не расставались: где бы я не был, чем бы не занимался, в чьём бы обществе не находился, она всегда была со мной, во мне, лучшей и самой чистой частью меня.

Воображаемая, ещё не встреченная, она была самой реальной и устойчивой частью моего мира. Всё в этом мире было зыбко, изменчиво, ненадёжно, и только она оставалась для меня поддержкой, опорой и надеждой. Я слишком рано узнал, что всё, казавшееся надёжным и прочным, может рухнуть в один миг; вслед за этим я понял, что всё смогу выдержать и пережить, всё, кроме одного - потери её, уже ставшей стержнем и смыслом моей жизни.

И я не просто ждал встречи с ней, я к ней готовился: впитывал, собирал, находил и сохранял всё мне доступное, чтобы бросить накопленное к её ногам. Бросить мой город, исхоженный вдоль и поперёк, его набережные, мосты, острова, проспекты и закоулки; бросить музеи, в которых я мог заткнуть за пояс любого экскурсовода; бросить героев любимых книг, ставших моими собеседниками и поверенными в моей любви; бросить, наконец, мою жизнь, прошлую, настоящую и будущую, без нее непредставимую, ненужную и невозможную.

Всем, что мне было дорого, я делился с ней: для меня одного этого было слишком много, это изобилие переполняло меня, бурлило, рвалось наружу и желало лишь одного - поделиться с ней, удвоив наше совместное богатство. И жёлтые блики раскачиваемых западным октябрьским ветром тусклых фонарей на черной ряби каналов превращались из моих - в наши; и по тропинке, протоптанной на заснеженном льду Невы мы шли вместе; и в роденовском Поцелуе мы оба видели то, к чему стремились наши тела и души.

Наверняка, я не один, на всю жизнь полюбивший, то, что начиналось мечтой. И, конечно, всего один из многих, томившихся ожиданием самой главной в жизни встречи. Но я один из немногих избранных, чьё предчувствие любви, предчувствие встречи с мечтой не рассеялось в тусклой реальности будней, а воплотилось наяву. И явь превзошла мечту: я не мог представить такую красоту и не верил, что любовь может быть столь всепобеждающей, вечной и всесильной. И до последнего вздоха я продолжу бросать к ногам моей любимой все слова, хоть отчасти способные передать мои восторг, восхищение и благодарность. Этого мало, но если не я, то кто сумеет это сделать?

Чем я мог быть интересен для красивой девочки? Для девочки, чей выбор привлекательных, состоятельных и одарённых поклонников был ничем не ограничен. На их фоне я, бесталанный, ничем не примечательный босяк, из тех, которых всегда и везде найдётся двенадцать на дюжину, выглядел не просто бледно, а откровенно жалко. И я очень понимаю разочарование этим странным выбором всех её родственников и подружек.

Но в её выборе был свой, невидимый со стороны резон: обделив многим, природа милосердно одарила меня способностью любить и делиться с любимой всем, что мне было дорого. А дороги мне были мой исхоженный вдоль и поперёк город, залы третьего этажа Эрмитажа, сотни запавших в душу книг и кинолент, мечты о странах, в которых я никогда не был, но уже любил.

Всё, чем я обладал, не стоило и гроша, а потому и задарма не нужно было красавицам, гораздо больше ценившим вещественное, чем нематериальное, будь то слово, впечатление или переживание. И то, что мне несказанно повезло найти ту, чья красота сочеталась с жаждой того, что было дорого мне; жаждой единственного, чем я обладал; жаждой подняться над убогостью нашей повседневности, было и остаётся величайшим счастьем моей жизни.

Когда твоя женщина слишком хороша для тебя, единственный способ удержать её - это давать ей то, чем не способен одарить её никто, кроме тебя. Увы, особыми талантами природа мня не наделила, и мои способности никак не соразмерны тому, чем я мечтаю её одарить. Иногда мне кажется, что я уже дал ей всё, на что был способен: всё восхищение, все переживания, всю музыку моей души. Остаются лишь слова, способные победить время, вырвать из его потока и сохранить нетленной ту девочку, которая поверила в меня и до сих пор эту веру не потеряла.

Остаются лишь слова, и весь остаток моей жизни я буду искать те немногие из них, что достойны моей любимой. Наверняка мой дар слишком скромен для этого, но это будут лишь мои слова, и кроме меня никто ей их не скажет. И, значит, я смогу ей дать то, на что способен только я, и никто другой. И в этом смысл и счастье моей жизни. И оправдание её выбора, столь странного и непонятного для всех её родных и знакомых.

Всё, что было до, я помню весьма смутно. Не в силу отказа слабеющей с годами памяти, а по той простой причине, что и помнить-то особо нечего. Одни только мечты, надежды и предчувствия. Не жизнь, а ожидание её начала. Сама же жизнь началась после встречи с моей девочкой; встречи, разделившей мою судьбу на «до и после». И всё, что было после, я помню ясно, отчётливо и зримо.

Иногда мне кажется, что эта встреча и была моим истинным рождением и для меня она значит больше, чем день моего появления на свет. Наверное, так оно и есть: не встреть я мою девочку, я бы прошёл отведённые мне годы по обочине жизни, без смысла, желания и страсти. Да и жизнь моя наверняка оказалась бы недолгой: ведь всё, что меня держит в этом мире, это она.

И в этом нет ни самообмана, ни даже преувеличения: теряя её, я оставался без всего, что способно удержать нас на краю жизни, а ведь вся наша жизнь это и есть существование над пропастью небытия, и я бы наверняка рухнул бы в эту бездну, не сумев вернуть мою любимую.

Самозабвение нынче превратилось из достоинства в слабость, но я мечтаю любить женщину моей жизни самозабвенно. Забыв о себе, выйдя за тесные границы своего «я», растворившись в любви, преклонении и благодарности. В преклонении перед её немеркнущей красотой и в благодарности за то, что она не потеряла веру в меня, несмотря на мои провалы, грехи и слабости.

Любить самозабвенно необыкновенно трудно, ибо такая любовь требует нескончаемой борьбы с собственными гордыней, эгоизмом и самолюбием. Но когда тебе удаётся их победить, ты испытываешь ни с чем не сравнимые моменты счастья. Счастья преодоления своей ограниченности; счастья выхода за свои пределы; счастья единения с любимой. И это счастье стоит любой борьбы с собственной леностью, мелочностью и заурядностью.

Мне страшно представить, что в моей жизни не случилось бы встречи с моей любимой, что вся моя жизнь так и осталась бы существованием «до». Я в долгу перед судьбой за счастье этой встречи, и осмеливаюсь просить лишь об одном: не оставить меня без моей девочки, дать мне сорваться в бездну небытия раньше её, избавить меня от повторного «после». Первое - моё счастье; второе станет приговором. И я прошу её: «Не уходи раньше меня, ведь ты больше достойна жизни, чем я».

На моём письменном столе три фотографии: четырнадцатилетней девочки, двадцатилетней девушки и тридцатилетней женщины. В минуты отчаяния, когда клонящаяся к закату жизнь кажется сплошной чередой несбывшихся надежд, потерь и неудач; когда подступает отвращение к собственной немощи и бездарности; когда будущее не манит, а пугает, только эти три фотографии дают мне силы преодолеть кажущуюся непобедимой слабость и обрести хоть малую толику уверенности в себе.

Для меня они - как иконы для верующих. Лики, запечатлённые на них, столь же светлы, прекрасны и жизнеутверждающи. И пока они с тобой, пока они не отвернулись от тебя, грех жаловаться на жизнь и предаваться унынию. Пока они смотрят на тебя, в твоей твоей жизни есть нечто честное, достойное и непреходящее. Эти лики - моя опора, моя сила, моя вера. Это - лики моей жены

Когда я смотрю на эту девочку, девушку, женщину, красивее которой я не встречал и не могу представить, я испытываю смесь восторга, удивления и гордости. Восторга её красотой; удивления тем, что она не прошла мимо меня; гордости тем, что она осталась со мной.

Никто и ничто не удерживало её рядом со мной: у неё были десятки возможностей поменять мою ничем не замечательную персону на нечто более значительное и привлекательное. Она уходила, делая по-видимости естественный и много сулящий выбор, но возвращалась ко мне, не обладавшему и малой частью видимых достоинств тех, кто претендовал на моё место.

А это значит одно: во всех остальных она не находила того, чем в избытке наделён я - самозабвенной и непреходящей любовью к ней. Тем, что заполняет всю жизнь, что обесценивает всё помимо неё, что не поддаётся обману и имитации. Тем, что превращает её лики в мои иконы, а любовь к ней - в мою веру. Веру, о которой я жажду рассказать всему миру, ибо ничто больше неё этого не заслуживает.

По Неве шёл ладожский лёд. Был поздний апрельский вечер, от реки поднимался пронзительный холод, заставлявший редких прохожих ускорять шаг, а я, как завороженный, не мог оторваться от перил Дворцового моста.

Нева в этот вечер не текла, а неслась, как бурный полноводный поток, втиснутый в слишком тесные для него гранитные берега. У опор моста река возмущённо бурлила, скручивалась в смерчеподобные водовороты и пыталась разрушить расчленяющую её цельность преграду глыбами спускающегося с её истоков льда. 

Опоры выдерживали, гранит побеждал лёд, и он ломался, кололся и крошился. Впрочем, и сам лёд был уже подточен, ослаблен и разъеден весенним теплом: одни льдины напоминали опустошенные соты, другие - огромные куски начавшего растворяться в кипятке рафинада, третьи - гирлянды сосулек, слитые воедино хранящим их до поры холодом. И эти льдины, теснясь, сталкиваясь, делясь и множась на осколки, издавали звук, столь богатый оттенками, столь плотный и насыщенный, что оторваться от него было столь же трудно, как от пения сирен.

Этот звук, до сих пор стоит в моих ушах, и ничего подобного ему я больше не слышал. Нет ничего неблагодарней попыток описать словами звук, но попытайтесь представить оглушительный, заглушающий шум проезжающих по гулкому мосту трамваев, шорох; иголочками вонзающийся в уши треск; подобное генеральному басу шипение бурлящей воды и согласитесь, что я запутался в противоречиях и так не бывает. И вы будете правы: только ладожский лёд в обречённой на поражение борьбе с невскими мостами способен добиться подобного звучания.Нигде в другом месте вы этого невозможного звука не услышите.

Словно пение сирен, звук этот околдовывал, манил, наделял несокрушимой силой, обещал исполнения всех желаний и необъятного, всепобеждающего счастья. Это чувство наполняло меня, пятнадцатилетнего, целиком, я ему полностью доверился и точно знал, что всё, обещанное симфонией ладожского льда сбудется: я встречу лучшую в мире девочку, сделаю то, что доступно мне одному, объезжу весь свет и вмещу в себя все все дары мировой культуры.

И, неожиданно для себя, глядя на стремящуюся в Балтику невскую воду, я понял что и мне хотелось бы отдаться воле и течению этого потока, уплыть из европейских декораций в настоящую Европу, куда так и не сумел вырваться мой город.

Как бы я хотел уплыть туда, в сторону захода солнца, вместе с этими гранитными набережными, мостами, Невой, несущей ладожский лёд!

Я уплыл,а мой город остался на месте. Без меня ...